Баня

Тихая украинская ночь. Село Черёмушки спит мёртвым сном и лишь в покосившейся баньке Кузьмича мерцает запотевшее окошко. Внутри слышится возня, - это Кузьмич, поставив кладовщицу Агафью раком, пытается всунуть ей в жопу хуй. Но, хуй кузнеца, как всем известно, толстый, и потому влезать в сраку Агафье не больно-то спешит. Да к тому же с непривычки, а может и от страха первого раза, Агафья напрягает анус, а анус кладовщицы – да будет теперь тебе известно – это второе кольцо силы. Борьба длится уже семь минут. - Да не верти ты сракой, дура! – кричит ей Кузьмич прямо в ухо. - Ой батюшки, ой матушки, ой святые великомученики Гавриил, Пётр и… и… – стонет Агафья, вытирая крупные капли пота с раскрасневшегося от напряжения лица. - И Ефстафий, - заканчивает Кузьмич. - А говорил ведь, заходи вечерком, попаримся да потрахаемся, а сам что? – воет Агафья. - А ты что, замёрзла?! – смеётся Кузьмич, - ну на! С этими словами он правой рукой берёт из таза берёзовый веник, отмокавший всё это время в кипятке – для мягкости – и пиздит Агафью по спине. От неожиданности та на мгновение расслабляет анус и Кузьмич - с криком «хааа» - проникает внутрь. - Ну вот, дальше – проще, - резюмирует Кузьмич и медленно, равномерно, со знанием дела начинает двигать волосатой сракой туда-сюда. Агафья жалобно всхлипывает: - Хоть бы сметанкой смазал, ирод! - Ты, Агафья, сметану-то сракой на том свете откушаешь. А счас, - поднимает многозначительно палец, - счас время не то, чтобы зазря харчи переводить. Минут через пять-десять, - уж прости меня дорогой читатель, что не засёк точнее, - они закончили и расположились кому как удобнее – Агафья на полке прилегла, а Кузьмич прямо на пол сел. - Внучок ко мне, Митька, из столицы приехал, - отхлебнув из жбана сказал Кузьмич. У нас, говорит, сексуальная революция произошла, народу переебалось – видано-невидано! И мне, значит, старому, подсобил – брошюрку привёз.
- Ебала я такие революции, - бормочет Агафья. – Мы, вон, при царе… Да! Что греха таить, и при большевиках, и при коммунистах нормально еблись, как люди, а не то, что ты, дед, учудил! Как… как… - Как пидорасы, – ухмыляется Кузьмич. - Точно! – ржёт Агафья. – Как пидорасы какие, ей-богу! - Эх… Не понимаешь ты ни хуя, Агафья… Модно это, понимаешь? Модно! – Кстати о пидорасах! – Агафья приподнимается с полки. - Слыхал, Никитку-то, Зяблика, из тюрьмы вчера выпустили? - Рановато что-то, ему ж червонец впаяли? – удивляется Кузьмич. - За хорошее, значит, поведение, освобождён досрочно. - А… Ну так за поведение его ещё в школе хвалили, парень-то спокойный, тихий… - Ага. Дизайнером, говорит, буду. Я, говорит, тётка Агафья, на зоне семь лет трусы да лифы строчил, мастером стал куды там! Городские, говорит, фраера, за мои брэнды в очередь построются, что твои зеки за баландой... Вот, говорит, зубы только вставлю и тут же начну… - Даровитый пацан… - Да… Наступает тишина. В печке сухо трещат дрова и лишь Агафья изредка томно вздыхает. – Так, что-то мы отвлеклись! - Кузьмич хлопает себя по голой ляжке.